Пермь.
Игорь Носков
Игорь Носков
Пермский край
58°00′38″ с. ш. 56°14′59″ в. д.
● Весна 2025
Сфокусировать проект на женском вокале и женской коллективности было нашим с Сашей общим стремлением — мы хотели уделить внимание опыту, который чаще стигматизируется и остаётся невидимым. Исключение мы решили сделать в первый день нашей Пермской экспедиции, совершенно случайно встретив в Хохловке Игоря Геннадьевича Носкова.
На праздновании Пасхи в Хохловке Игорь Геннадьевич руководил детским коллективом, исполнявшим старообрядческую вокальную музыку вперемешку с песнями народов мира — вслед за старославянским мы услышали финский и итальянский языки. В течение следующих нескольких дней поездки мы встречали имя Игоря Геннадьевича в рассказах самых разных наших собеседниц — Марины Сухановой, Татьяны Голдыревой, Даши Калиной. Нити историй многих пермских музыканток переплетаются в пермском клубе политической песни, фольклорных группах Носкова, экспедициях на русский север. Печать влияния Игоря Геннадьевич заметна невооружённым глазом.
Отец и дед Игоря Геннадьевича были пермяками. Семья отличалась музыкальностью — и в храме пели, и на музыкальных инструментах играли. Мама, по воспоминаниям, Игоря Геннадиевича, обладала замечательным голосом, а, кроме того, до эвакуации на Урал училась в балетной школе в Москве.
Игорь Геннадьевич сам ещё грудным ребёнком ярко реагировал на музыку — мог и плакать, и радоваться в зависимости от мелодии. Большую роль в его судьбе сыграл детский сад № 148 при заводе Калинина, где работали две выдающиеся преподавательницы: одна создала детский оперный театр, другая — балет на льду. Синтез музыки, движения и театра определил всю его дальнейшую жизнь.
Отец и дед Игоря Геннадьевича были пермяками. Семья отличалась музыкальностью — и в храме пели, и на музыкальных инструментах играли. Мама, по воспоминаниям, Игоря Геннадиевича, обладала замечательным голосом, а, кроме того, до эвакуации на Урал училась в балетной школе в Москве.
Игорь Геннадьевич сам ещё грудным ребёнком ярко реагировал на музыку — мог и плакать, и радоваться в зависимости от мелодии. Большую роль в его судьбе сыграл детский сад № 148 при заводе Калинина, где работали две выдающиеся преподавательницы: одна создала детский оперный театр, другая — балет на льду. Синтез музыки, движения и театра определил всю его дальнейшую жизнь.
После девяти классов школы я пошел в музыкальное училище. Поступил на дирижерско-хоровое отделение к Александре Павловне Роговой, удивительному музыканту и человеку, параллельно занимаясь в театральной студии у Константина Алексеевича Березовского во Дворце пионеров. После окончания училища я поехал в Петрозаводск в консерваторию, но срезался на диктанте. Решил, что музыка для меня теперь закрыта и поступил в Педагогический институт по маминым стопам на учителя начальных классов.
Окончив институт, получил распределение в село Рождественское. Но перед этим с друзьями из Свердловска съездил на гастроли как фотограф (съемка всегда меня увлекала), и то, чем они занимались, и главное как, меня потрясло. А занимались они политпесней, и ансамбль, сначала называвшийся «Солидарность», а потом «Смена», был такого уровня, что каждый раз у меня шли мурашки по коже (то же, видимо, потом и с моими ребятами происходило). В Рождественском появился ансамбль «Искорки» из местных детей по образу и подобию того, что я увидел в Свердловске. (Начиная с этой, все команды получались затем разновозрастными. Это обстоятельство было важной внутренней потребностью.) Через год директора школы А. С. Уточкина перевели в село Усть-Качка, и он позвал меня с собой. Так появился ансамбль «Семейка». Директор освободил меня от работы учителя и дал возможность заниматься только ансамблем, во всем помогая! Через 4 года пришло понимание, что хочу создать профессиональную команду, что мне нужно расти как музыканту. Вернулся обратно в Пермь, поступив в камерный хор к Владиславу Адамовичу Новику.
В городе попытался работать со взрослыми, но понял, что без детей уровень серьезный не сделать. Набрал детей, придя во Дворец пионеров. Историю городского коллектива мы начинаем с первого выступления — это было 8 февраля 1984 года, в день юного героя-антифашиста. Но собрались мы ещё осенью 1983-го. В городе ребята из деревни тоже помогали: мы ездили к ним с городскими музыкантами, репетировали там, а они приезжали сюда. Так у меня появилась команда «Рабочая песня».
Окончив институт, получил распределение в село Рождественское. Но перед этим с друзьями из Свердловска съездил на гастроли как фотограф (съемка всегда меня увлекала), и то, чем они занимались, и главное как, меня потрясло. А занимались они политпесней, и ансамбль, сначала называвшийся «Солидарность», а потом «Смена», был такого уровня, что каждый раз у меня шли мурашки по коже (то же, видимо, потом и с моими ребятами происходило). В Рождественском появился ансамбль «Искорки» из местных детей по образу и подобию того, что я увидел в Свердловске. (Начиная с этой, все команды получались затем разновозрастными. Это обстоятельство было важной внутренней потребностью.) Через год директора школы А. С. Уточкина перевели в село Усть-Качка, и он позвал меня с собой. Так появился ансамбль «Семейка». Директор освободил меня от работы учителя и дал возможность заниматься только ансамблем, во всем помогая! Через 4 года пришло понимание, что хочу создать профессиональную команду, что мне нужно расти как музыканту. Вернулся обратно в Пермь, поступив в камерный хор к Владиславу Адамовичу Новику.
В городе попытался работать со взрослыми, но понял, что без детей уровень серьезный не сделать. Набрал детей, придя во Дворец пионеров. Историю городского коллектива мы начинаем с первого выступления — это было 8 февраля 1984 года, в день юного героя-антифашиста. Но собрались мы ещё осенью 1983-го. В городе ребята из деревни тоже помогали: мы ездили к ним с городскими музыкантами, репетировали там, а они приезжали сюда. Так у меня появилась команда «Рабочая песня».
Пытаясь создать взрослую группу я понял: настоящих единомышленников можно только вырастить самому. Так и получилось: дети подхватывали мои идеи, состояния, резонировали с ними невероятно. (Потом у нас было ещё два названия, потому что каждый новый этап развития мы обозначали обновлением. В 90-м мы стали «Главой второй», а с 1997 года — «Тишиной». «Тишина» окончательно сконцентрировалась на древнем знаменном пении.)
Влияние на нас в то время оказывало политпесенное движение. Оно было очень сильным, оттуда вышло много ярких людей. Мы ездили на фестивали, знакомились, общались. Нашими кумирами тогда был студенческий коллектив из Свердловска (сейчас Екатеринбург). Там мои друзья по музучилищу, поступившие в консерваторию, организовали потрясающий ансамбль. Я с ними поехал на гастроли по БАМу в 1978 году — был у них фотографом и отвечал за показ слайдов. На их концертах у меня каждый раз шли мурашки: такая самоотдача, такой профессионализм! Недаром на них обратил внимание Юрий Визбор в 1979 году, в Тольятти, где проходил фестиваль политической песни имени Виктора Хара — чилийского музыканта, композитора, изучавшего фольклор, впоследствие ставшего нашим кумиром. Атмосфера там была невероятной, настоящая свобода. В 1982 году посчастливилось с ними поехать на гастроли на Дальний Восток уже в качестве участника ансамбля.
Позже в СССР появился фестиваль «Красная гвоздика», но там всё быстро испортил официоз. Подлинные же фестивали были насыщены духом искренности, правды. Зарубежные участники жертвовали многим, чтобы петь те песни, которые они исполняли на сцене. Туда выходили не просто талантливые музыканты, но настоящие борцы за социальную справедливость, герои. И наши ребята тоже говорили всё, что думали – именно это и стало для них, в конечном счёте, опасным. В 1980 году удалось побывать на фестивале в Риге — там звучали, видимо, слишком смелые мысли, из-за чего, как шептались в кулуарах фестиваля, Латышское правительство провело ночное заседание.
У нас в ансамбле был мальчишка, Жан, темнокожий — единственный такой в городе. КГБ вызывало меня на беседу именно по поводу Жана. Хотя я понимал, что причина шире: мы создавали слишком острые программы. Брали интервью у людей, обсуждали состояние памятников архитектуры, экологию, поступки, и не только рядовых людей, показывали проблемные места... Вокруг певческой группы собралась большая команда молодёжи — журналисты, фотографы, социологи. Мы делали спектакли, концерты с серьезным контекстом. На телевидении сохранились записи, где слышны отголоски этой смелости.
Влияние на нас в то время оказывало политпесенное движение. Оно было очень сильным, оттуда вышло много ярких людей. Мы ездили на фестивали, знакомились, общались. Нашими кумирами тогда был студенческий коллектив из Свердловска (сейчас Екатеринбург). Там мои друзья по музучилищу, поступившие в консерваторию, организовали потрясающий ансамбль. Я с ними поехал на гастроли по БАМу в 1978 году — был у них фотографом и отвечал за показ слайдов. На их концертах у меня каждый раз шли мурашки: такая самоотдача, такой профессионализм! Недаром на них обратил внимание Юрий Визбор в 1979 году, в Тольятти, где проходил фестиваль политической песни имени Виктора Хара — чилийского музыканта, композитора, изучавшего фольклор, впоследствие ставшего нашим кумиром. Атмосфера там была невероятной, настоящая свобода. В 1982 году посчастливилось с ними поехать на гастроли на Дальний Восток уже в качестве участника ансамбля.
Позже в СССР появился фестиваль «Красная гвоздика», но там всё быстро испортил официоз. Подлинные же фестивали были насыщены духом искренности, правды. Зарубежные участники жертвовали многим, чтобы петь те песни, которые они исполняли на сцене. Туда выходили не просто талантливые музыканты, но настоящие борцы за социальную справедливость, герои. И наши ребята тоже говорили всё, что думали – именно это и стало для них, в конечном счёте, опасным. В 1980 году удалось побывать на фестивале в Риге — там звучали, видимо, слишком смелые мысли, из-за чего, как шептались в кулуарах фестиваля, Латышское правительство провело ночное заседание.
У нас в ансамбле был мальчишка, Жан, темнокожий — единственный такой в городе. КГБ вызывало меня на беседу именно по поводу Жана. Хотя я понимал, что причина шире: мы создавали слишком острые программы. Брали интервью у людей, обсуждали состояние памятников архитектуры, экологию, поступки, и не только рядовых людей, показывали проблемные места... Вокруг певческой группы собралась большая команда молодёжи — журналисты, фотографы, социологи. Мы делали спектакли, концерты с серьезным контекстом. На телевидении сохранились записи, где слышны отголоски этой смелости.
В 1987 году на фестивале в Чайковском ребята начали прямо со сцены говорить, что думали. Руководители других коллективов в страхе уводили своих артистов из зала, чтобы они не слышали.
Был у нас еще мальчишка, Женя Чичерин — теперь легендарная личность для Перми, автор и исполнитель, создатель группы «Хмели-сунели». Он смело говорил, писал песни, которые заставляли думать. Московские журналисты почувствовали риск и защитили его публикацией в «Пионерской правде» — статья называлась «Рыцарь собственной точки зрения». Это было важно.
У нас многие ребята начали писать сами, и у них многому можно было поучиться. Жаль, что поколение менялось, и многих уже нет с нами. Но тот опыт — он живой, потому что тогда мы делали не просто концерты, а настоящие спектакли из нашей реальной жизни, пробуждавшие свободу творчества, дающие крылья нашим мечтам и действенный интерес к своим корням.
У нас многие ребята начали писать сами, и у них многому можно было поучиться. Жаль, что поколение менялось, и многих уже нет с нами. Но тот опыт — он живой, потому что тогда мы делали не просто концерты, а настоящие спектакли из нашей реальной жизни, пробуждавшие свободу творчества, дающие крылья нашим мечтам и действенный интерес к своим корням.
Общаясь с иностранцами на международных политпесенных фестивалях, мы сравнивали себя с ними и мало находили в себе национальной идентичности.
Мы дважды пытались стать профессиональным коллективом, и нас действительно принимали как профессионалов. В первый раз мы ещё были “Главой второй” и победили на международном конкурсе. Как победители попали на учебу в Италию, в театральный центр Ежи Гротовского (где никто и не знал, что мы любительский состав.) Но профессионализм требует идти на риск и заниматься только этим, а ребята тогда на такой шаг не решились, хотя после учебы мы стали преподавать методику движения и пения актерам некоторых пермских театров и задумали стать певческо-пластическим театром. Но профессионализм требует идти на риск и заниматься только этим, а ребята тогда на такой шаг не решились.
Во второй раз мы уже стали «Тишиной». Такую возможность подарило сотрудничество с Пермской картинной галереей, которая нас уже объявляла своим коллективом и позволяла представлять ее на российском уровне. В то время у нас был спонсор, готовый платить зарплату и нам, и сотруднику галереи, который должен был искать для нас ставки. Мы честно и с энтузиазмом отработали, галерея была очень довольна, но сотрудник свою работу не выполнил. Срок вышел, и спонсор прекратил поддержку. А ребята опять не решились попробовать заниматься только этим. Мы остались без места во Дворце пионеров, где мы базировались больше 30 лет. Руководство пугало наше погружение в знаменное пение, реагировало на нас как на секту. В итоге пять лет мы репетировали у меня дома, пока нас не взял под свое крыло музей не взял нас под своё крыло.
Во второй раз мы уже стали «Тишиной». Такую возможность подарило сотрудничество с Пермской картинной галереей, которая нас уже объявляла своим коллективом и позволяла представлять ее на российском уровне. В то время у нас был спонсор, готовый платить зарплату и нам, и сотруднику галереи, который должен был искать для нас ставки. Мы честно и с энтузиазмом отработали, галерея была очень довольна, но сотрудник свою работу не выполнил. Срок вышел, и спонсор прекратил поддержку. А ребята опять не решились попробовать заниматься только этим. Мы остались без места во Дворце пионеров, где мы базировались больше 30 лет. Руководство пугало наше погружение в знаменное пение, реагировало на нас как на секту. В итоге пять лет мы репетировали у меня дома, пока нас не взял под свое крыло музей не взял нас под своё крыло.
Экспедиции… Первая случилась в 1981 году. Мы поехали в Архангельскую область с Ленинградской консерваторией под руководством А. М. Мехнецова (легендарной личности для уральских фольклористов!). Это было удивительное общение, которого сейчас так не хватает. Теперь мы варимся в собственном соку, и это очень плохо.
Фольклор стал для нас первым шагом погружения в традицию, знаменное пение пришло позже. В этой экспедиции был замечательный подготовительный период с расшифровками, чтением обязательной литературы, с посещением репетицияй ансамбля Д. Покровского и общения с ним, с выступлениями в окрестностях Ленинграда …. В экспедиции я занимался магнитофонной записью и параллельным конспектированием текстов песен, мог наблюдать за ведением беседы с информантами (вести их мог только руководитель и опытные студенты), выполнял руководительские поручения. Помню, как сидел, слушал заунывное пение бабушек и меня прямо клонило в сон, приходилось выбегать на улицу, чтобы очнуться. А потом вдруг что-то переменилось — словно земля под ногами зашевелилась. Почувствовал себя Генрихом Шлиманом, открывшим Трою.
Фольклор стал для нас первым шагом погружения в традицию, знаменное пение пришло позже. В этой экспедиции был замечательный подготовительный период с расшифровками, чтением обязательной литературы, с посещением репетицияй ансамбля Д. Покровского и общения с ним, с выступлениями в окрестностях Ленинграда …. В экспедиции я занимался магнитофонной записью и параллельным конспектированием текстов песен, мог наблюдать за ведением беседы с информантами (вести их мог только руководитель и опытные студенты), выполнял руководительские поручения. Помню, как сидел, слушал заунывное пение бабушек и меня прямо клонило в сон, приходилось выбегать на улицу, чтобы очнуться. А потом вдруг что-то переменилось — словно земля под ногами зашевелилась. Почувствовал себя Генрихом Шлиманом, открывшим Трою.
Да, вернее всего это ощущение описывается как чувства археолога, открывшего неведомую цивилизацию. Сначала ты осознаёшь её грандиозность, а потом вдруг понимаешь, что она ещё и твоя собственная, родная цивилизация! А ты при этом в ней совсем не в зуб ногой! Это двойное потрясение, невероятное по силе переживание.
брянская весенняя закличка
Каждый год мы проводим летнюю певческую практику в Хохловке. Весь июль каждый день по 4 часа поем для посетителей и репетируем, готовим программы для выступлений на время холодного сезона.
Недавно в Хохловке отреставрировали церковь Преображения, и мы с Катюшей, главной "волонтёркой", участницей коллектива, разучиваем службу. Но вдвоём служить тяжело, даже если петь одноголосное знаменное пение. Мы всегда подчёркиваем: до XVII века службу в храме пел весь храм, и разница колоссальная. Это утрата, которую теперь едва ли восполнить. Старообрядцы ещё кое-где сохранили эту традицию, но нам как коллективу для полноценного звучания нужно больше голосов. В идеале хотя бы восемь человек.
Недавно в Хохловке отреставрировали церковь Преображения, и мы с Катюшей, главной "волонтёркой", участницей коллектива, разучиваем службу. Но вдвоём служить тяжело, даже если петь одноголосное знаменное пение. Мы всегда подчёркиваем: до XVII века службу в храме пел весь храм, и разница колоссальная. Это утрата, которую теперь едва ли восполнить. Старообрядцы ещё кое-где сохранили эту традицию, но нам как коллективу для полноценного звучания нужно больше голосов. В идеале хотя бы восемь человек.
В ансамбле всегда было непросто: нужно уметь читать ноты и крюки, петь на разных языках, играть на инструментах. Поэтому кто-то быстро отсеивается, а кто-то задерживается надолго. Многие талантливые ребята так и не решились стать профессионалами — материальное перевесило. Жан, например, после Италии получил предложение сыграть главную роль в российско-итальянском спектакле, но выбрал бизнес. Те же, кто пошёл по духовному, музыкальному пути, тоже столкнулись с трудностями. Троих уже нет в живых: Женя Чичерин рискнул полностью посвятить себя музыке и поэзии, гениальный был мальчишка. Алёша Савицкий, получив инженерную профессию, остался прежде всего музыкантом. Наташа Белоусова сделала музыку и слово своей профессией, получила образование, но болезнь забрала её. Остальные живут и творят — кто в Перми, кто в Москве, кто в Питере, кто совсем далеко, многие стали хорошими профессионалами: Анастасия Круч, Марина Суханова, Наталья Кожанова, Сестры Татьяна и Наталья Кокорины, Ольга Голикова, Ксения Гончарова… Очень рад за ребят, ставших хорошими профессионалами в других творческих профессиях.
Когда поёшь классическую музыку, скажем, «Реквием» Моцарта, или Мессу си минор Баха, соприкасаешься с особенной глубиной человеческих переживаний.
Когда поёшь классическую музыку, скажем, «Реквием» Моцарта, или Мессу си минор Баха, соприкасаешься с особенной глубиной человеческих переживаний.
А когда начинаешь изучать фольклор, вдруг хватаешься за голову: ёлки зелёные, да у нас есть такие глубины, которых на Западе нет и о которых никто — как ты, до недавних пор, — не знает.
«Азъ, буки, веди»
знаменная Азбучная Стихира
знаменная Азбучная Стихира
Я никогда не жил в деревне, все мои родственники были горожанами, но традиция совместной радости и взаимопомощи жила и в нашем рабочем посёлке. Мы жили в двадцатиквартирном доме при заводе Калинина, который рабочие строили сами. Однокомнатные квартирки, что-то вроде каменного барака, но атмосфера была удивительная: соседи выставляли столы на улицу, праздновали вместе, пели. Пение тогда было естественной частью жизни — пели мои родные, и половина посёлка собиралась послушать, как они поют — пели и другие люди, простые рабочие, и пели великолепно. Помню московского деда-сталевара (мама ведь эвакуированная москвичка) с огромными пальцами рук, как он брал гитару и пел, как огромные пальцы порхали по грифу. Где сейчас подобное услышишь?
Русская фольклорная традиция преимущественно утрачена. В начале прошлого века ещё сохранялась традиция, но уже в 1920-е годы советская власть начала её разрушать. Об этом писал Василий Белов в «Канунах». Очень советую вам эту книгу.
Люди боялись рассказывать о прошлом. Бабушки прерывали песню, когда понимали, что их записывают, ведь они знали, что такое репрессии. За соблюдение обрядов могли и разогнать войсками, наказать. Я сталкивался с этим страхом, даже работая учителем в деревне: сидишь за обеденным столом, не удержишься и начинаешь записывать удивительные выражения хозяйки, а она сразу умолкает, пока не покажешь ей, что пишешь.
Русская фольклорная традиция преимущественно утрачена. В начале прошлого века ещё сохранялась традиция, но уже в 1920-е годы советская власть начала её разрушать. Об этом писал Василий Белов в «Канунах». Очень советую вам эту книгу.
Люди боялись рассказывать о прошлом. Бабушки прерывали песню, когда понимали, что их записывают, ведь они знали, что такое репрессии. За соблюдение обрядов могли и разогнать войсками, наказать. Я сталкивался с этим страхом, даже работая учителем в деревне: сидишь за обеденным столом, не удержишься и начинаешь записывать удивительные выражения хозяйки, а она сразу умолкает, пока не покажешь ей, что пишешь.
Для меня обращение к фольклору — прямое следствие желания выжить.
Не в телесном смысле, конечно, в другом: остаться человеком, сохранить что-то важное в себе. Фольклор, знаменный распев словно вытаскивают меня, дают силы и смысл, помогают держаться. Духовное выживание — вот почему я это делаю.
В завершение беседы в комнату входит Катя, старшая ученица Носкова, которую мы видели в Хохловке. Вместе с Катей заходит её папа — в целлофановом пакете он приносит нам блинов, по одному на каждого. И горсть конфет.
Павел Басин
Фото
Русина Лекух
Текст
