После девяти классов школы я пошел в музыкальное училище. Поступил на дирижерско-хоровое отделение к Александре Павловне Роговой, удивительному музыканту и человеку, параллельно занимаясь в театральной студии у Константина Алексеевича Березовского во Дворце пионеров. После окончания училища я поехал в Петрозаводск в консерваторию, но срезался на диктанте. Решил, что музыка для меня теперь закрыта и поступил в Педагогический институт по маминым стопам на учителя начальных классов.

Окончив институт, получил распределение в село Рождественское. Но перед этим с друзьями из Свердловска съездил на гастроли как фотограф (съемка всегда меня увлекала), и то, чем они занимались, и главное как, меня потрясло. А занимались они политпесней, и ансамбль, сначала называвшийся «Солидарность», а потом «Смена», был такого уровня, что каждый раз у меня шли мурашки по коже (то же, видимо, потом и с моими ребятами происходило). В Рождественском появился ансамбль «Искорки» из местных детей по образу и подобию того, что я увидел в Свердловске. (Начиная с этой, все команды получались затем разновозрастными. Это обстоятельство было важной внутренней потребностью.) Через год директора школы А. С. Уточкина перевели в село Усть-Качка, и он позвал меня с собой. Так появился ансамбль «Семейка». Директор освободил меня от работы учителя и дал возможность заниматься только ансамблем, во всем помогая! Через 4 года пришло понимание, что хочу создать профессиональную команду, что мне нужно расти как музыканту. Вернулся обратно в Пермь, поступив в камерный хор к Владиславу Адамовичу Новику.

В городе попытался работать со взрослыми, но понял, что без детей уровень серьезный не сделать. Набрал детей, придя во Дворец пионеров, в котором и проработал более 30 лет. Так появилась «Рабочая песня».

Историю нашего коллектива мы начинаем с первого выступления — это было 8 февраля 1984 года, в день юного героя-антифашиста. Но собрались мы ещё осенью 1983-го. До этого я работал в деревне, у меня были ансамбли деревенские. В городе ребята из деревни тоже помогали: мы ездили к ним с городскими музыкантами, репетировали там, а они приезжали сюда. Так у меня и возникла команда.

Сначала я хотел создать взрослую группу, но вскоре понял: настоящих единомышленников можно только вырастить самому. Так и получилось: дети подхватывали мои идеи, состояния, резонировали с ними невероятно. Первый состав назывался «Рабочая песня». Потом у нас было ещё два названия, потому что каждый новый этап развития мы обозначали обновлением. Так мы стали «Главой второй», а с 1997 года — «Тишиной». «Тишина» сконцентрировалась на древнем пении.

Влияние на нас в то время оказывало движение «Политпесня». Оно было очень сильным, оттуда вышло много ярких людей. Мы ездили на фестивали, знакомились, общались. Нашими кумирами тогда были студенческие коллективы из Свердловска (сейчас Екатеринбург). Там мой друг по училищу поступил в консерваторию и с женой они организовали потрясающий ансамбль. Я с ними поехал на гастроли по БАМу в 1978 году — был у них фотографом. На их концертах у меня каждый раз шли мурашки: такая самоотдача, такой профессионализм. Недаром на них обратил внимание Юрий Визбор. В 1979 году в Тольятти проходил фестиваль политической песни имени Виктора Хара — чилийского музыканта, изучавшего фольклор, впоследствие ставшего нашим кумиром. Атмосфера там была невероятной, настоящая свобода.

Позже в СССР появился фестиваль «Красная гвоздика», но там всё быстро испортил официоз. Подлинные же фестивали были насыщены духом борьбы. Зарубежные участники жертвовали многим, чтобы попасть на фестивальную сцену. Туда выходили настоящие активисты, борцы за социальную справедливость. И наши ребята тоже говорили всё, что думали – именно это и стало для них, в конечном счёте, опасным. В 1980 году я был на фестивале в Риге — там звучали, на вкус Латвийского правительства, слишком радикальные призывы.

У меня в ансамбле был мальчишка, Жан, темнокожий — единственный такой в городе. КГБ вызывало меня на беседу именно по поводу Жана. Хотя я понимал, что причина шире: мы создавали слишком острые программы. Брали интервью у людей, обсуждали архитектуру, экологию, показывали проблемные места. Вокруг певческой группы собралась большая команда молодёжи — журналисты, фотографы, социологи. Мы делали спектакли, концерты с контекстом, со слайдами. Даже на телевидении сохранились записи, где слышны отголоски этой смелости.

Тогда у меня в ансамбле был Женя Чичерин — легендарная личность для Перми, автор и исполнитель. Его команда называлась «Хмели-сунели». Он смело говорил, писал песни, которые заставляли думать. Московские журналисты почувствовали риск и защитили его публикацией в «Пионерской правде» — статья называлась «Рыцарь собственной точки зрения». Это было важно, потому что тогда можно было серьезно пострадать.

У меня многие ребята начали писать сами, и я гордился ими. Жаль, что поколение менялось, и многих уже нет с нами.

Мы дважды пытались стать профессиональным коллективом, и нас действительно принимали как профессионалов. Когда мы победили на международном конкурсе и поехали учиться в Италию, в центр Ежи Гротовского, там никто не знал, что мы любительский состав. Но профессионализм требует идти на риск и заниматься только этим, а ребята тогда на такой шаг не решились.

«Тишиной» из «Рабочей песни» мы стали в 1997 году. Одной из возможностей было сотрудничество с Пермской картинной галереей, которая хотела нас заполучить в качестве своего собственного коллектива. В то время у нас был спонсор, готовый платить зарплату и нам, и сотруднице галереи, которая должна была оформить ставки. Мы честно отработали, галерея была очень довольна, но эта женщина ничего не сделала. Срок вышел, и спонсор прекратил поддержку. И мы остались без места — нас выгнали из Дворца пионеров, где мы проработали больше 30 лет. Руководство испугалось и решило, что мы какая-то секта, когда мы обратились к знаменному пению и духовной музыке. В итоге пять лет мы репетировали у меня дома, пока музей нас не приютил.

Экспедиции в Архангельскую область… Моя первая случилась в 1981 году. Это было удивительное общение, которого сейчас так не хватает фольклорным коллективам. Теперь мы варимся в собственном соку, и это очень плохо.

Фольклор стал для меня первым шагом погружения в традицию, знаменное пение пришло позже. Я сам месяц пробыл в экспедиции: отвечал за магнитофон, конспектировал, но не имел права вести беседы — это могли только те, кому было разрешено. Помню, как сидел, слушал заунывное пение бабушек и меня прямо клонило в сон, приходилось выбегать на улицу, чтобы очнуться. А потом вдруг что-то переменилось — словно земля под ногами зашевелилась. В Архангельской области почувствовал себя Генрихом Шлиманом, открывшим Трою.

белгородская закличка

Каждый год мы проводим певческую практику в Хохловке: живём по-походному в одном из памятников, кормим себя сами, всё на свои деньги. Ребята ничего за это не получают, хотя в прошлые годы, когда собирался сильный состав, удавалось немного зарабатывать на платных концертах и покупать инструменты. Сейчас такого состава нет, но хотелось бы, чтобы у ребят появлялись хотя бы карманные деньги за их труд.

Недавно в Хохловке отреставрировали церковь, и мы с Катюшей, главной волонтёркой и участницей коллектива, разучиваем службу. Но вдвоём служить тяжело, даже если петь одноголосное знаменное пение. Мы всегда подчёркиваем: до XVII века службу в храме пел весь храм, и разница колоссальная. Это утрата, которую теперь едва ли восполнить. Старообрядцы ещё кое-где сохранили эту традицию, но нам как коллективу для полноценного звучания нужно больше голосов. В идеале — хотя бы восемь человек, но сейчас я даже о четырёх не мечтаю.

В ансамбле всегда было непросто: нужно уметь читать ноты и крюки, петь на разных языках, играть на инструментах. Поэтому кто-то быстро отсеивается, а кто-то задерживается надолго. Многие талантливые ребята так и не решились стать профессионалами — материальное перевесило. Жанчик, например, после Италии получил предложение сыграть главную роль в российско-итальянском спектакле, но выбрал бизнес и теперь живёт в Америке. Те же, кто пошёл по духовному, музыкальному пути, тоже столкнулись с трудностями. Троих уже нет в живых. Алёша, получив инженерную профессию, всё равно оставался музыкантом в душе. Женя рискнул полностью посвятить себя музыке и поэзии, но не выдержал, хотя был гениальным мальчишкой. Наташа сделала музыку своей профессией, получила образование, но болезнь забрала её. Остальные живут и творят — кто в Москве, кто в Питере, кто остался в Перми, и многие стали профессионалами.

Когда поёшь классическую музыку, скажем, «Реквием» Моцарта, или арию Керубино из «Свадьбы Фигаро», соприкасаешься с особенной глубиной человеческих переживаний

«Азъ, буки, веди»
старообрядческое пропевание алфавита

Я никогда не жил в деревне, все мои родственники были горожанами, но традиция совместной радости и взаимопомощи жила и в нашем рабочем посёлке. Мы жили в двадцатиквартирном доме при заводе Калинина, который рабочие строили сами. Однокомнатные квартирки, что-то вроде каменного барака, но атмосфера была удивительная: соседи выставляли столы на улицу, праздновали вместе, пели. Пение тогда было естественной частью жизни — пели мои родные, собиралась половина посёлка послушать, как они поют, пели и другие люди, простые рабочие, и пели великолепно. Помню деда-сталевара с огромными руками, как он брал гитару и пел. Где сейчас подобное услышишь?

Русская фольклорная традиция преимущественно утрачена. На русском Севере в начале прошлого века ещё сохранялась традиция, но уже в 1920-е годы советская власть начала её разрушать. Люди боялись. Бабушки прерывали песню, когда понимали, что их записывают, ведь они знали, что такое лагерь и репрессии. За обряды могли и разогнать, и наказать. Память о страхе жила в людях, и я сам сталкивался: сидишь за столом, начинаешь записывать — и хозяйка сразу умолкает, пока не покажешь ей, что это безопасно. Об этом писал Василий Белов в «Канунах». Очень советую вам эту книгу.

Не в телесном смысле, конечно, в другом: остаться человеком, сохранить что-то важное в себе. Фольклор, знаменный распев словно вытаскивают меня, дают силы и смысл, помогают держаться. Духовное выживание — вот почему я это делаю.

Павел Басин

Фото

Русина Лекух

Текст