Калевала
Карелия
65°12′00″ с. ш. 31°10′00″ в. д.
● Зима 2026
Снежная дорога к Калевале оставила нас без связи, в компании с низким небом, сверкающими морозными деревьями и узкой петляющей дорогой. За несколько десятков километров до цели, после очередного поворота, наша машина наткнулась за синий шлагбаум, неизвестно как выросший в лесу. Оказалось, что подступы к Калевале охраняет пограничная служба, о которой молчал интернет, когда мы исследовали путь до посёлка. После тщательного изучения наших документов и требования позвонить в этнокультурный центр «Калевалатало», где нас ждал на интервью коллектив, нам всё-таки открыли доступ к северу Карелии.
В этом регионе исторически жили карелы, и именно здесь в XIX веке финский фольклорист Элиас Лённрот записал руны, основавшие национальный эпос «Калевала». Советская власть дала посёлку имя Ухта, но в 1961 году он получил название в честь родного этому месту карело-финского эпоса.
Этнокультурный центр «Калевалатало» («Дом Калевалы») располагается в недавно отреставрированном памятнике деревянной архитектуры начала XX века. Участницы коллектива «Калевала» ждали нас, репетируя — когда мы открыли дверь в зал, несколько женщин вместе пели на совсем новом для нас карельском языке.
«Калевала» появилась благодаря карельскому композитору и потомственному рунопевцу Вейкко Фёдоровичу Пяллинену. Он основал ансамбль народной песни на финском и карельском языках, ансамбль кантелистов, стоял во главе местного национального театра. За годы существования «Калевалы» менялись руководители и участницы, привязка к учреждениям и место встреч, но главным всегда оставался фокус на национальных языках.
Познакомиться с коллективом нам удалось через Валентину Кирилловну Сабурову — руководительницу «Калевалы» c 2015 по 2020 годы, поэта и автора песен, режиссёра театра, носительницу карельского языка.
Этнокультурный центр «Калевалатало» («Дом Калевалы») располагается в недавно отреставрированном памятнике деревянной архитектуры начала XX века. Участницы коллектива «Калевала» ждали нас, репетируя — когда мы открыли дверь в зал, несколько женщин вместе пели на совсем новом для нас карельском языке.
«Калевала» появилась благодаря карельскому композитору и потомственному рунопевцу Вейкко Фёдоровичу Пяллинену. Он основал ансамбль народной песни на финском и карельском языках, ансамбль кантелистов, стоял во главе местного национального театра. За годы существования «Калевалы» менялись руководители и участницы, привязка к учреждениям и место встреч, но главным всегда оставался фокус на национальных языках.
Познакомиться с коллективом нам удалось через Валентину Кирилловну Сабурову — руководительницу «Калевалы» c 2015 по 2020 годы, поэта и автора песен, режиссёра театра, носительницу карельского языка.
Мои родители исконные карелы — папа из Ювалакши, мама из Суднозера — а я родилась в Казахстане, в Алма-Ате. В Алма-Ату семья попала после военной разрухи в Карелии, но родители не смогли без озера, без леса. Когда мне было 9 месяцев, мы вернулись в Калевалу.
Я училась в педагогическом училище и в Ленинградском институте культуры на режиссёрском отделении. Моё главное дело — это Калевальский народный театр, который работает только на карельском и финском языках. В этом году театру исполнилось уже 66 лет. Сейчас продолжателей моего театрального дела нет, мы работаем на общественных началах. Из Дома культуры, где отношение к национальному языку стало меняться, и театр, и хор перешли в этнокультурный центр «Калевалатало». Мы называемся теперь MKS, muamonkieli šäilytet — «хранители родного языка».
Руководить «Калевалой» я пришла, когда коллектив остался «бесхозным». У меня нет музыкального образования, но моя профессия режиссёра требует и танцевать, и петь, и играть. В самом начале я им сказала: «Петь я вас не могу научить. Но научу вести себя свободно на сцене». И правда, они такие молодцы теперь.
Раньше хор пел только на финском языке, потому что до 90-х годов даже карельской письменности не было. Я стала задумываться, почему мы всё исполняем на финском, ведь у нас есть свой красивый северный язык. Мы стали переводить классику, пьесы на наш родной язык, а потом я стала писать свои собственные песни. Вот уже 30 лет мы исполняем только на карельском.
Я работала в проекте по переводу Библии на национальные языки вместе с другими народностями — коми, якутами, ненцами, хантами. Переводила библейские истории на карельский язык, несмотря на то, что никогда не учила его специально, не знаю ни падежей, ни склонений. Мои университеты — это семья.
Я училась в педагогическом училище и в Ленинградском институте культуры на режиссёрском отделении. Моё главное дело — это Калевальский народный театр, который работает только на карельском и финском языках. В этом году театру исполнилось уже 66 лет. Сейчас продолжателей моего театрального дела нет, мы работаем на общественных началах. Из Дома культуры, где отношение к национальному языку стало меняться, и театр, и хор перешли в этнокультурный центр «Калевалатало». Мы называемся теперь MKS, muamonkieli šäilytet — «хранители родного языка».
Руководить «Калевалой» я пришла, когда коллектив остался «бесхозным». У меня нет музыкального образования, но моя профессия режиссёра требует и танцевать, и петь, и играть. В самом начале я им сказала: «Петь я вас не могу научить. Но научу вести себя свободно на сцене». И правда, они такие молодцы теперь.
Раньше хор пел только на финском языке, потому что до 90-х годов даже карельской письменности не было. Я стала задумываться, почему мы всё исполняем на финском, ведь у нас есть свой красивый северный язык. Мы стали переводить классику, пьесы на наш родной язык, а потом я стала писать свои собственные песни. Вот уже 30 лет мы исполняем только на карельском.
Я работала в проекте по переводу Библии на национальные языки вместе с другими народностями — коми, якутами, ненцами, хантами. Переводила библейские истории на карельский язык, несмотря на то, что никогда не учила его специально, не знаю ни падежей, ни склонений. Мои университеты — это семья.
Валентина Кирилловна
Я родилась в посёлке Шомба, Кемский район. Моя мама из Вокнаволока в Калевальском районе, отец из посёлка Панозеро Кемского района. В 1944 году нам разрешили приехать в Калевалу, мама работала здесь фельдшером, отец — начальником узла связи. В Калевале и маленьких посёлках в округе жило много беларусов, украинцев, поляков: с ними мы разговаривали по-русски, а дома по-карельски.
Школу закончила здесь, потом училась в техникуме связи в Архангельске. По распределению вернулась с мужем сюда, работала электромехаником.
В коллектив пришла уже на пенсии, но с детства пела всегда — и в школьном хоре, и дома. Отец и мать всегда пели на финском языке, моя тётя ходила в этот самый ансамбль народной песни, а дядя играл в национальном театре. Так я впитала эту музыку, полюбила. Как только появилась возможность, пришла в коллектив, пою здесь уже больше десяти лет.
Школу закончила здесь, потом училась в техникуме связи в Архангельске. По распределению вернулась с мужем сюда, работала электромехаником.
В коллектив пришла уже на пенсии, но с детства пела всегда — и в школьном хоре, и дома. Отец и мать всегда пели на финском языке, моя тётя ходила в этот самый ансамбль народной песни, а дядя играл в национальном театре. Так я впитала эту музыку, полюбила. Как только появилась возможность, пришла в коллектив, пою здесь уже больше десяти лет.
Галина Васильевна
Разговор о жизни каждой из участниц, о Калевале непременно выходит на тему карельского языка. Для каждой из героинь принципиальное значение имеет то, что песни в «Калевале» — карельские, что хор — это пространство родного языка. Между собой женщины общаются на карельском, реже на русском.
Участницы хора принадлежат к разным поколениям, их молодость пришлась на 60-80-е годы. Все они говорят о том, что в советское время использовать карельский язык публично было трудно. Официального запрета не было, но, как сказала одна героиня: «Мы знали, они знали, все знали: это запрещено».
Участницы хора принадлежат к разным поколениям, их молодость пришлась на 60-80-е годы. Все они говорят о том, что в советское время использовать карельский язык публично было трудно. Официального запрета не было, но, как сказала одна героиня: «Мы знали, они знали, все знали: это запрещено».
Приходили наши мамы, бабушки в магазин за молоком стоять. Начинают между собой общаться (здесь Галина Ивановна переходит на карельский — прим. авт.). Продавцы русские сразу же голос повышают: «Вы что это там разговариваете?!»
Галина Ивановна
Да, говорили мне: «Только не давай детям говорить с бабушкой, иначе будет акцент». Родители со мной специально говорили на русском, потому что боялись, что в я школе не смогу пойти. Я не понимала по-русски, не могла разговаривать.
Елена
Было, было. Просили не давать говорить с бабушкой, «а то будет "вот такая"»… В школу я пошла в 70-е, бывало, скажешь что-нибудь по-русски не так, все сразу начинают хихикать.
Галина Ивановна
Начиная с 90-х, системное изучение карельского языка стало набирать обороты. Финны спонсировали программы «языковых гнёзд»: групп в детском саду, общение в которых велось исключительно на карельском языке. Калевала стала одним из первых мест, где применялась эта практика.
Мой сын 1997 года рождения был в одной из таких групп. Когда подошло время ему идти в школу, воспитатели спохватились, что большое количество лексики — например, слово «карандаш» — он просто не знает иначе как на карельском. Просили говорить дома на русском, чтобы подготовиться к школе.
Галина Ивановна
Люди знают язык, потому что разговаривают на нём, а не от того, что и как склоняется или какой у слова род. Грамматику насаждают, а языка-то нет.
Одно время в Карелии насаждали южнокарельский диалект — их ливиковский на наш собственно карельский! Вы бы слышали, как раньше говорило карельское радио… На ливиковский язык сильно повлиял русский, а на наш, собственно карельский – финский. Когда к нам приезжали финны, никому не нужен был переводчик, мы спокойно понимали друг друга. А с южными карелами они без переводчика не могли обойтись.
Одно время в Карелии насаждали южнокарельский диалект — их ливиковский на наш собственно карельский! Вы бы слышали, как раньше говорило карельское радио… На ливиковский язык сильно повлиял русский, а на наш, собственно карельский – финский. Когда к нам приезжали финны, никому не нужен был переводчик, мы спокойно понимали друг друга. А с южными карелами они без переводчика не могли обойтись.
Валентина Кирилловна
В советское время и позднее говорить исключительно на карельском языке было невозможно не только потому что существовал неофициальный запрет, но и из-за большого количества самых разных национальностей, собравшихся в Карелии. Республика наполнялись «вербованными» — так здесь называли людей, которые приезжали на заработки из других союзных республик.
В детстве наша улица была такая интернациональная: жили и беларусы, и карелы, и грузины, и украинцы. Поэтому на улице мы говорили на русском, общем для всех, а дома на карельском. Но есть и примеры, когда вербованные выучивали язык так, что их говор было не отличить от местных.
Валентина Кирилловна
В Калевале я живу с рождения. Отлучалась на 12 лет на время учёбы и отработки, училась на врача-педиатра. Очень мне хотелось обратно в Калевалу, тосковала. Такая зависимость от неё! Когда мне пришлось три года жить в Костомукше, я каждые выходные летала сюда на попутках. Ходила по улице и дышала этим воздухом дымным. Мне казалось, что это самый лучший воздух во всей России.
Когда вернулась в Калевалу, места для педиатра не было, поэтому я поступила на санэпидемстанцию, затем работала в Роспотребнадзоре, и в 2016 году вышла на пенсию. На пенсии — пою, пляшу, играю в театре. Петь очень нравится, особенно на карельском языке.
В моей семье все любили петь, и тоже финские песни в основном. Мой папа играл в национальном театре, пока не родился второй ребёнок. Тогда мама сказала выбирать: или театр, или семья. Папа выбрал семью.
Песня мне сейчас помогает в контакте с мамой.
Когда вернулась в Калевалу, места для педиатра не было, поэтому я поступила на санэпидемстанцию, затем работала в Роспотребнадзоре, и в 2016 году вышла на пенсию. На пенсии — пою, пляшу, играю в театре. Петь очень нравится, особенно на карельском языке.
В моей семье все любили петь, и тоже финские песни в основном. Мой папа играл в национальном театре, пока не родился второй ребёнок. Тогда мама сказала выбирать: или театр, или семья. Папа выбрал семью.
Песня мне сейчас помогает в контакте с мамой.
Елена
Моя мама находится в доме-интернате, у неё полностью потеряна память, но, удивительным образом, она помнит все песни.
Знаете, ведь с ней не о чем поговорить: она не знает родственников, не знает, что я её дочка. Все факты, как пустой звук. Но когда мы сидим с ней, она всегда говорит: «А давай мы с тобой споём». И мы поём все наши песни по кругу. Начинаю первую строчку — она тут же продолжает до самого конца, все до единой.
Ещё она очень любит песню Валентины Кирилловны про маму, я пою её часто. Она, бывает, скажет: «Ты такую песню когда-то пела, прямо за душу. Спой!» Я пою, мама внимательно слушает. Не может подхватить, потому что этой песни не было в глубине её памяти, но как только начинаешь петь, у неё глаза расцветают, такой счастливой становится! За эти полчаса, сорок минут, что я с ней песни пою, чувствую, что осчастливила её на целый день. Что было сегодня и вчера, мама не помнит, а вот песни остались в каком-то живом участке, где-то они осели. Поэтому петь я очень люблю.
Ещё она очень любит песню Валентины Кирилловны про маму, я пою её часто. Она, бывает, скажет: «Ты такую песню когда-то пела, прямо за душу. Спой!» Я пою, мама внимательно слушает. Не может подхватить, потому что этой песни не было в глубине её памяти, но как только начинаешь петь, у неё глаза расцветают, такой счастливой становится! За эти полчаса, сорок минут, что я с ней песни пою, чувствую, что осчастливила её на целый день. Что было сегодня и вчера, мама не помнит, а вот песни остались в каком-то живом участке, где-то они осели. Поэтому петь я очень люблю.
Я родилась в Калевале. Отец — финн, муж — таджик, а я карелка. Всю жизнь живу здесь, только уезжала на три года учиться в строительный техникум. Когда жила в общежитии, очень тянуло домой, не понимала, как люди живут в каменных домах. Работала в магазине, в банке, бухгалтерии. Сейчас на пенсии.
Моя бабушка говорила только по-карельски. Я предполагаю, что её мужа репрессировали, расстреляли, и она совсем не говорила на русском языке. Нас было пятеро детей, и из-за бабушки мы все знаем карельский язык, хотя мама с нами дома говорила на русском.
Петь я любила всегда, и мама моя пела — за делами, где-то на кухне, пока картошку чистит. Я с детства это подхватила, и когда помогала маме, тоже пела. Помню, нужно было стирать в бане, центрифугу включить. И я эту центрифугу перекрикиваю, песню пою.
В хор я пошла уже взрослой. Когда у меня не стало папы, я сильно переживала. Знакомая позвала с собой в русский хор, а потом оказалось, что в карельском хоре не хватает людей. Я пришла сюда, и сразу влюбилась в эти песни. И в русский хор я не хочу больше.
Моя бабушка говорила только по-карельски. Я предполагаю, что её мужа репрессировали, расстреляли, и она совсем не говорила на русском языке. Нас было пятеро детей, и из-за бабушки мы все знаем карельский язык, хотя мама с нами дома говорила на русском.
Петь я любила всегда, и мама моя пела — за делами, где-то на кухне, пока картошку чистит. Я с детства это подхватила, и когда помогала маме, тоже пела. Помню, нужно было стирать в бане, центрифугу включить. И я эту центрифугу перекрикиваю, песню пою.
В хор я пошла уже взрослой. Когда у меня не стало папы, я сильно переживала. Знакомая позвала с собой в русский хор, а потом оказалось, что в карельском хоре не хватает людей. Я пришла сюда, и сразу влюбилась в эти песни. И в русский хор я не хочу больше.
Анна
У нас какой-то свой менталитет. Мы друг друга понимаем на своём особом уровне, как в семье — как с сестрой, как с мамой.
Дети мои не знают ни карельского, ни таджикского. Внучке пытаюсь прививать карельский: стихи читали, руны, пели. Сейчас ей 12 лет, она пока от этого отошла. Может быть, когда подрастёт, вернётся. Мне кажется, то, что в детстве заложено, когда-то потом выстреливает.
Я родилась в Калевале. С семьёй переезжали в разные места Северной Карелии, но с 1973 года постоянно живу здесь. Работала бухгалтером, на пенсию вышла главным бухгалтером администрации.
Дома мы не говорили по-карельски, мой отец беларус. Языку меня научила бабушка, она жила в рунопевческой деревне Вокнаволок и говорила только по-карельски. Я приезжала на лето, с детьми там общалась и с бабушкой. Она мне всегда твердила: «Говори, Надя, говори». Благодарна ей за это на всю оставшуюся жизнь.
Пока в 2009 году не пришла в хор, знала одну-единственную песню на карельском, которую бабушка мне передала — а сейчас-то у меня какой архив большой, столько в голову влезло! Потом и в театр нас Валентина Кирилловна сманила.
Дома мы не говорили по-карельски, мой отец беларус. Языку меня научила бабушка, она жила в рунопевческой деревне Вокнаволок и говорила только по-карельски. Я приезжала на лето, с детьми там общалась и с бабушкой. Она мне всегда твердила: «Говори, Надя, говори». Благодарна ей за это на всю оставшуюся жизнь.
Пока в 2009 году не пришла в хор, знала одну-единственную песню на карельском, которую бабушка мне передала — а сейчас-то у меня какой архив большой, столько в голову влезло! Потом и в театр нас Валентина Кирилловна сманила.
Надежда Васильевна
Мы в хоре поём со старшей сестрой Таней. Мы с ней перттуненского рода. В родительской семье мы говорили только по-карельски. Мои дети изучали и финский, и карельский, но говорят мало, хотя многое понимают.
Начинала работать киномехаником, затем в районном отделе образования. Последние 17 лет работала завхозом в школе.
Петь я сначала пошла в русский хор, а когда узнали, что в карельском мало людей, пошли туда. До меня тут уже сестра Таня пела. Нас всегда пять сестёр, встречаемся на все праздники, вместе поём.
Начинала работать киномехаником, затем в районном отделе образования. Последние 17 лет работала завхозом в школе.
Петь я сначала пошла в русский хор, а когда узнали, что в карельском мало людей, пошли туда. До меня тут уже сестра Таня пела. Нас всегда пять сестёр, встречаемся на все праздники, вместе поём.
Галина Ивановна
Историей сестры Галины, Татьяны Ивановны, мы заинтересовались как-то особенно, и на следующий день напросились к ней в гости. История эта одновременно схожа с теми, что рассказывали нам участницы, и по-своему уникальна: вместе со своими четырьмя сёстрами Татьяна — потомок рода рунопевца Перттунена в седьмом поколении. Хотя рунопевческая традиция уже не дошла до детей, родившихся в послевоенное время, память о ней сохранилась. Тихая, размеренная речь Татьяны Ивановны перемежалась забавными и трогательными историями, гладко вилась, как ниточка, словно навык рассказывать о жизни и судьбах — хоть в виде традиционных рун, хоть простым монологом — сам собой проявляется, когда есть внимательные слушатели.
Родители наши выросли в деревнях на границе с Финляндией и приехали работать в посёлок Кандалакша на лесозаготовки. Отец всю жизнь проработал в лесу, мать начинала на сплаве, рубила сучья, потом стала почтальоном. Работали тяжело: пил «Дружба» ещё не было, валили лес длинными лучковыми пилами, грелись у костра, ели принесённое из дома. Лесопункты строились по берегам озёр Куйто, лес сплавляли в Кемь, дальше — по железной дороге.
Посёлки кочевали вместе с заготовками. В Кандалакше было всего двадцать домов, столовая, магазин, пекарня, клуб и медпункт.
В семье было пять дочерей, я — старшая; дома говорили по-карельски. Жили в четырёхквартирном доме, в комнате и кухне. Держали корову, коз, овец. Вечерами работали при керосиновой лампе: бабушка пряла, мама вязала и шила одежду для всех нас. Стены были оклеены газетами, по ним мы и научились читать — играли в поиск заголовков. Быт был тяжёлым: коли затеяли стирку — стирали целый день, полы мыли песком... Электричество я впервые увидела уже в Калевале.
В посёлке не было школы, поэтому с первого класса я училась в интернате в Калевале. Домой возвращались только на каникулы. Зимой нас везли на лошади, проверяли, не замёрзли ли: кто не мог протянуть «тпру-у-у», того заставляли бежать за санями. В сильные морозы на здании школы зажигали звезду — знак, что младшим можно остаться дома. После восьмого класса я пошла работать — сначала в детский сад, потом бухгалтером — и в школу уже не вернулась.
В 1969 году в посёлок приехал по распределению Виктор. Познакомились мы с ним на танцах... Потом — письма из армии, свадьба в 1971-м... Он был мастером лесных дорог, передовиком, кавалером ордена Трудовой славы. Дом наш мы строили сами, в свободное от работы время. Прожили вместе сорок три года. Я за ним была как за каменной стеной. Трудоголиком Виктор был, отдыхал мало, это его, к сожалению, и сгубило.
Сами мы руны не знаем и не поём, но сын мой, Серёжа, может дурачиться, когда уедем в лесной домик. Костёр разведём, сидим, и он начинает. Как будто руны поёт: что видит, о том и рассказывает. И заслушаешься ведь!
Посёлки кочевали вместе с заготовками. В Кандалакше было всего двадцать домов, столовая, магазин, пекарня, клуб и медпункт.
В семье было пять дочерей, я — старшая; дома говорили по-карельски. Жили в четырёхквартирном доме, в комнате и кухне. Держали корову, коз, овец. Вечерами работали при керосиновой лампе: бабушка пряла, мама вязала и шила одежду для всех нас. Стены были оклеены газетами, по ним мы и научились читать — играли в поиск заголовков. Быт был тяжёлым: коли затеяли стирку — стирали целый день, полы мыли песком... Электричество я впервые увидела уже в Калевале.
В посёлке не было школы, поэтому с первого класса я училась в интернате в Калевале. Домой возвращались только на каникулы. Зимой нас везли на лошади, проверяли, не замёрзли ли: кто не мог протянуть «тпру-у-у», того заставляли бежать за санями. В сильные морозы на здании школы зажигали звезду — знак, что младшим можно остаться дома. После восьмого класса я пошла работать — сначала в детский сад, потом бухгалтером — и в школу уже не вернулась.
В 1969 году в посёлок приехал по распределению Виктор. Познакомились мы с ним на танцах... Потом — письма из армии, свадьба в 1971-м... Он был мастером лесных дорог, передовиком, кавалером ордена Трудовой славы. Дом наш мы строили сами, в свободное от работы время. Прожили вместе сорок три года. Я за ним была как за каменной стеной. Трудоголиком Виктор был, отдыхал мало, это его, к сожалению, и сгубило.
Сами мы руны не знаем и не поём, но сын мой, Серёжа, может дурачиться, когда уедем в лесной домик. Костёр разведём, сидим, и он начинает. Как будто руны поёт: что видит, о том и рассказывает. И заслушаешься ведь!
Татьяна
Ивановна
Ивановна
Сергей, делавший дополнения в мамин рассказ на протяжении всей нашей беседы, немного зардевшись, объясняет своё рунопевческое баловство: «Руны это же не мелодия, это повествование. Как в эпосе «Калевала», например: «Так давай свои мне руки, пальцы наши вместе сложим, песни славные споем мы…». В нём не всё в рифму, а всё равно плавно, текуче идёт. Особенно красиво это звучит на карельском языке».
Детям своим я карельские песни не пела. Когда нянчилась с младшими сёстрами, качала их под простые припевки: «Баю-баю-баю-бай». Карельские и финские песни я узнала, только когда пошла в хор, мне было 50 лет.
В нашем Доме культуры выступал карельский хор. Меня это так удивило: как! они финские песни знают! Соседка стала звать меня в хор, я привела с собой коллегу, тоже карелку. Решили попробовать — остались, нас хорошо приняли.
Песни стали петь очень просто. Они сами в голову лезут, не надо и учить, ведь все слова знакомые. Те песни, которые пишет Валентина Кирилловна Сабурова (карельская поэтесса, режиссёр национального карельского театра в Калевале — прим. авт.) — они вообще на карельском языке. Все они про нашу жизнь, от и до. Каждый шаг, каждое движение — всё это в песнях. Песню спой, и ты узнаешь о жизни карелки.
В нашем Доме культуры выступал карельский хор. Меня это так удивило: как! они финские песни знают! Соседка стала звать меня в хор, я привела с собой коллегу, тоже карелку. Решили попробовать — остались, нас хорошо приняли.
Песни стали петь очень просто. Они сами в голову лезут, не надо и учить, ведь все слова знакомые. Те песни, которые пишет Валентина Кирилловна Сабурова (карельская поэтесса, режиссёр национального карельского театра в Калевале — прим. авт.) — они вообще на карельском языке. Все они про нашу жизнь, от и до. Каждый шаг, каждое движение — всё это в песнях. Песню спой, и ты узнаешь о жизни карелки.
Татьяна
Ивановна
Ивановна
После общения с Татьяной Ивановной в гостиной мы переходим на кухню, пьём чай. Периодически кто-то из нашей команды прерывается на азартную возню с молодой овчаркой Хийси. Пса назвали в честь духа леса из карельской мифологии — призрака, великана, демона. Земной Хийси, однако, совершенно материален: он с довольным урчанием рвёт кольцо из рук того, кто намекает на готовность поиграть, а из великанского у собаки только недюжинная сила и хват челюсти. Несмотря на повышенную игривость, Хийси мгновенно реагирует на команды и отлично считывает человеческие реакции.
Удивило ли нас, что лесной дух с полуслова слушается потомков рунопевцев, которые в девятом поколении живут на этой земле? Конечно, нет.
Удивило ли нас, что лесной дух с полуслова слушается потомков рунопевцев, которые в девятом поколении живут на этой земле? Конечно, нет.
Павел Басин
Фото
Катя Антипина
Текст
Крапивье
→
Следующие
истории
истории