Балет был не для меня. В Перми, где каждая девочка проверяет, может ли она стать балериной, я тоже ходила «на просмотр» и услышала: «Попка тяжеловата». Но когда я открыла свой голос, это стало настоящим ключом. Случайно попала на репетицию фольклорной группы Игоря Геннадьевича, услышала этот открытый звук, и меня словно ударило током. Так всё закрутилось: сначала у Игоря Носкова, потом у других коллективов. Нотной грамоты я не знала и до сих пор не знаю, ведь я училась у сельских женщин, которые сами были неграмотны музыкально.

С XVIII века городская и деревенская культура переплетались и создали в местной фольклорной традиции особенный резонанс. Уральская вокальная традиция близка северной; в ней нет южнорусского фрикативного «г». То есть Урал тяготеет скорее к Вологде, к Архангельску, но при этом имеет свою так называемую горнозаводскую специфику. Она проистекала из уклада, в котором мужчины работали на заводе, в авангарде индустриализации, а дома возвращались во всё традиционно деревенское: деревянные дома, огороды, коровы. Женщины, хранительницы «домашнего», существовали в среде прялок, посиделок и кадрилей. 

Мои родственники по маминой линии — с пушечных заводов, с Мотовилихи, укоренившиеся рабочие. А по папе корни татаро-немецкие: прадед, татарин, женился на купеческой дочери-немке, та родила ему пять дочерей, одна из них — моя бабушка. Другая дочь родила сына, моего двоюродного дядю, который впоследствие стал генералом КГБ. Он известен по мемуарам Майи Плисецкой: это он помогал ей, когда она была невыездной, и с его семьёй она дружила.

В Перми моего детства сложилась особая музыкальная среда. При дворце пионеров был детский ВИА. А ещё существовал вышеупомянутый ансамбль политической песни Игоря Геннадьевича Носкова, что было редкостью для города. Там пели протестные и народные песни разных стран: от Латинской Америки до Финляндии. Это был настоящий левацкий бэнд — с акустикой, инструментами, вокалом. Позже появился и коллектив при музучилище.

В фольклор я пришла случайно, когда оказалась с подругой на репетиции у Игоря Геннадьевича. Интонировала я плохо, не попадая в ноты, но вдруг услышала этот открытый народный звук. Не обработанный, как у Зыкиной или Воронец, а дикий, лесной, настоящий. У меня словно прозрение произошло. Попробовала сама, и оказалось, что именно так — мой голос звучит чисто. С этого всё началось. 

Фольклор — это всегда экспедиции. Мы ездили по Пермскому краю, в Юрлинский, Куйгинский районы, в коми-пермяцкие деревни. Мы записывали бабушек, открывали для себя целые традиции. На юге, например, нашли переселенцев конца XIX века из Казанской губернии, которые жили обособленно, со своим диалектом и невероятными песнями: хороводными, календарными, свадебными, лирическими. Мы не выучили и трети того, что они пели. Но деревни пустеют. Курск, Белгород, Липецк ещё недавно были центрами песенной культуры, а теперь там почти ничего нет. Всё добито. На русском Севере кое-что ещё держится, у казаков тоже. Но в целом источник иссякает.

Сегодня в экспедициях ищут не совсем песни. В них ездят, к примеру, составлять каталоги нематериального наследия. Это часть глобальной истории: ЮНЕСКО с 1980-х годов создавала реестры материального наследия — архитектурных комплексов, городов. Потом появилась идея включать и нематериальное — эпосы, традиции, кухни. Теперь в России пытаются создать собственный каталог. Пятый год этим занимаются, ездят в регионы, описывают объекты. Это работа важная, но уже совсем иная, чем когда мы просто ездили «за песнями».

Но петь регулярно получается всё реже. Репетиций не хватает, здоровье от этого страдает. В ковид было особенно тяжело: петь негде, собираться нельзя. А потом я оказалась в Черногории, работала горничной в отеле «Хаят». Это была социальная яма: тяжёлый труд, новый язык, чужая среда. Чувствовала себя мигранткой, интеллекта будто нет — говоришь на уровне «твоя моя понимай». Но и там пение меня спасло. В свой единственный выходной я садилась в автобус, ехала в другой город и собирала людей. Мы распевались, учили песни, и это вытягивало сильнее любого отдыха.

В Академии наук я старший инженер-исследователь. Не секрет, что на таких ставках зарплата — ниже МРОТа. Вы можете себе представить: горничной в Черногории я получала больше! Это ведь абсурд.

Недавно судьба свела меня с продюсером, который когда-то работал с Гребенщиковым. Это молодой парень из Самары, очень талантливый и, как это часто бывает, с семью пятницами на неделе: сегодня у него студия звукозаписи, завтра он думает прикупить оливковую рощу в Черногории… Этот музыкант не относится к фольклору как к чему-то священному, что нужно боязливо оберегать.

Я не стараюсь выдержать какой-то строгой традиции, скорее, даю ритму и голосу пространство для диалога. Получаются вещи, которые не рвутся завоёвывать чарты, а просто существуют. Для меня в этом и есть выражение настоящего творчества. Оно важнее, чем попытки сольной карьеры. Я никогда не любила петь одна, по-настоящему счастливой становлюсь, когда есть переплетение голосов — двое, трое — когда идёт обмен энергией. В таких коллаборациях я чувствую себя «на своём месте».

Бабушка, мамина мама, оставшись после войны вдовой с двумя детьми, вытянула себя и семью пением. Её муж пропал без вести, дом был потерян, жизнь рушилась… У неё был прекрасный голос, контральт. Она пела в церковном хоре и в самодеятельности, ездила по госпиталям, исполняла почти весь репертуар Руслановой. Её даже приглашали в хор имени Пятницкого, но дети сказали: «У нас папы нет, и если ты уедешь, мы останемся совсем одни». Она отказалась. Её пение, её сила и её выбор остаться с детьми — это мой корень.

Я люблю петь, но где отыщешь ставку певицы? Певицам путь заказан либо в образование, либо в культуру, а это вечное «шило на мыло». Никогда не было такого, чтобы сказали: вот вам ставка певицы, вот ставка руководителя, живите. Да, можно собрать детский коллектив, но я не умею заряжать детей, честно сказать, для меня это мучение. Ещё в нашей сфере можно быть заведующей этноцентром и организовывать фестивали: билеты, гостиницы, сцена, кто когда выходит. Но сама ты там не поёшь, а смотришь, как поют другие.

Я себя определяю как полупрофессионалку. Профессионал — это когда ты сидишь на ставке, у тебя есть агент и концерты кормят. А когда тебе самой звонят и зовут на Троицу за пять тысяч рублей, это полупрофессионально: хотя поёшь на профессиональном уровне, заработка с этого не хватает, чтобы жить. Были у меня удачные проекты — и барочные сказки, и проект с Ириной Пыжьяновой — но всё равно это, в моём представлении, полупрофессионально.

Я вижу, как продолжает работать Ирина: она инструменталистка, строит себя как фольклорную исполнительницу и идёт твёрдо по этой дороге. Я очень уважаю её за это. Но у меня так не получается: нет инструмента, нет амбиций, нет той уверенности.

У меня никогда не было «своей» песни. На каждом этапе есть какая-то своя, которая ведёт. С Катей Лившиц у нас была коронная песня, мы наслаждались звуком и друг другом. С Ириной Пыжьяновой тоже была любимая в тот момент. Сейчас ближе всего к сердцу маленькая суюрская песня «Невеличка».

Я посылала «Невеличку» на кастинг этномузыкологам: они послушали оригинал, затем моё исполнение — и буквально раскатали меня в песок. Сказали, что всё снято неправильно, что я не чувствую исполнительскую манеру, что ритмически в мелодии должны быть триольки, а у меня вышло плоско и ужасно. И это говорили девочки, которые ещё на горшок ходили, когда я начинала петь. Да, у них образование, самомнение... Но честно признаюсь, слышать такое очень тяжело. Особенно когда поёшь не ради того, чтобы каждая нота совпала с оригиналом, а просто потому что любишь петь. Это налило столько яда в сам процесс, что я до сих пор не могу до конца восстановиться.

Но для вас спою.

«птичка-пташечка»
Песня из д. Суюрка Куединского р-на

Павел Басин

Фото

Русина Лекух

Текст