... Мы возвращались в Пермь из Кудымкара, то и дело заглядывая в Яндекс.Карты на предмет случайных достопримечательностей. То уменьшая, то увеличивая масштаб отдельных участков пути, я наткнулась на интригующий «Старый дебаркадер». Фотографии сулили встречу с огромным выцветшим кораблём, выброшенным на сушу.

Для того, чтобы повидать дебаркадер, нужно было преодолеть несколько препятствий: во-первых, сделать небольшой крюк (дебаркадер стоял в притоке Камы у Хохловки), во-вторых, проникнуть на территорию СНТ, для внешних посетителей закрытую. Планов на вечер у нас не было, и мы решили рискнуть. Припарковались, переглянулись, и один за другим пролезли в отверстие между воротами и деревянным забором.

Дебаркадер — промежуточная конструкция: не корабль и не дом, не берег и не вода, но устройство для причаливания и сообщения. Дебаркадеры строили как функциональные точки инфраструктуры — билетные кассы, пристани, речные вокзалы в миниатюре, — и в этом они были воплощением советской логики движения: река как артерия, транспорт как связующая ткань страны, плавучая архитектура как обещание доступности и маршрута. Время обошлось с ними иначе. Когда реки обмелели, а линии речного сообщения сократились, дебаркадеры опустели — слишком тяжёлые, чтобы исчезнуть, и слишком ненужные, чтобы их поддерживать. Они застряли между стихиями призраком былого движения; тенью былой связности. Конструкцией, лишённой своей стихии.

Я много думаю об эстетике оставленности, о том, почему она всю жизнь, сколько я себя помню, так меня цепляет. Эта одержимость началась со знакомства с мультфильмом «Воспоминание», поставленным в восьмидесятых Владимиром Арбековым. В центре его сюжета — девочка, пытающаяся учить воображаемых учеников-зверят в разрушенной войной школе. Она смело осваивает пустующее пространство: берёт в руки мел, преподаёт прописи, имитирует роль учительницы, как себе её представляет. В конце мультфильма в школу проникает солдат. Его угрожающая тень заставляет героиню заслонить собой маленьких учеников. Оказывается, что солдат — не немец, а свой, советский; он пришёл освободить деревню. В его фигуре, казалось бы, нет угрозы, — но воображаемые звери исчезают. Свободный полёт детской фантазии в руинизированном помещении завершается. Впереди у героини — опыт настоящей школы, отрегулированный и обязательный.

Окончание мультфильма, призванного быть жизнеутверждающим «возвращением к нормальности», всегда меня огорчало.

Кажется, что основной нерв моей привязанности к России, замирание сердца, которое я испытываю, встречаясь с нашими героинями, содержится в чём-то схожем с этим детским переживанием.

Территория оставленности почти гарантированно оказывается территорией повышенной свободы. У города может годами не находиться ресурсов на реставрацию старого храма, но в нём будут играть виолончельные концерты. Для того, чтобы превратить деревенский ДК в центр притяжения, его руководительнице придётся неделями расчищать пространство от поломанных стульев и погибших комнатных цветов — и она это сделает. Чтобы передать младшему поколению угасающую традицию древнего пения, энтузиасты воспользуются кладовкой.

Так не должно быть. Но так происходит. В России чудо жизни, красоты, аутентичного знания сохраняется под полой, вдали от центрального управления, от пристального наблюдения и контроля. Трагический недостаток ресурса, чудным образом, становится рычагом выживания искреннего.

В жизни Хохловский дебаркадер оказывается таким же впечатляющим, как на снимках в «Яндекс. Картах». Двухэтажный, с длинной галереей на тонких столбах, он тянется вдоль берега, невозмутимый своей облупленной бирюзовой краской, ржавой крышей и пустыми окнами, в которых нет ни света, ни занавесок.

Правы ли мы, перелезая ворота и проникая на оставленный дебаркадер? Нет, мы не правы — но мы не можем удержаться. Мы рады, что не удержались. Разрушенные каюты чередуются с чистыми залами, оборудованными не то под детский сад, не то под летний лагерь: большие плюшевые игрушки, стол для настольного тенниса, чистые кухонные принадлежности, стираное постельное бельё.

Мы никого не встречаем, а поэтому не узнаём, кто распоряжается этим пространством — является оно частным или освоенным на тех же птичьих правах, на которых в нём оказались мы сами.

Мы здесь, чтобы засвидетельствовать жизнь, продолжающуюся по секрету — там, куда никто не смотрит.

Павел Басин

Фото

Русина Лекух

Текст